Четверг, 15 октября 2020 15:04

"Читаем вместе". "Жестокий век", Исай Калашников, Глава тридцатая.

— Вот попадешь к тайчиутам или кэрэитам, тебя тоже прикончат дорогой.

 

— Хо! Сказал тоже! Я еще не старый.

 

— У тебя рот большой, жрать, должно быть, здоровый. Таких убивают в первую голову.

 

Разозлила Чиледу не хвастливость нукера и не то, что кому-то там убавили срок жизни, — так делали почти всегда: немощные, старые пленные обуза, от них избавлялись не задумываясь, обидно было, что не участвовал в этом набеге, упустил еще один случай узнать что-нибудь.

 

Возле большой белой юрты Тохто-беки толпились разные люди, но дверная стража никого не пускала к нойону. В юрте кроме Тохто-беки были его старшие сыновья — Тогус-беки, Хуту, нойоны Тайр-Усун и Хаатай-Дармала.

 

Чиледу начал было рассказывать, как и где прошли через кочевья тайчиутов, но Тохто-беки нетерпеливо дернул головой, навеки склоненной к правому плечу, приказал:

 

— Говори о татарах. О Мэгуджин Сэулту.

 

— Мэгуджин Сэулту сказал: «Кони мои сыты, колчаны полны стрел, мечи остро наточены…»

 

— Хвастун! — обронил Тайр-Усун, поморщившись.

 

— Ему есть чем хвастать, — возразил Тохто-беки. — Но подожди…

 

— «…однако, — сказал Мэгуджин Сэулту, — у наших мечей одно острие, и повернуто оно в сторону Алтан-хана». Тогда я, простите за дерзость, высокородные нойоны, сказал ему так: если охотник поворачивается спиной к рыси, сидящей на дереве, она падает на него и вонзает в шею клыки.

 

— Ты сказал ему правильно! — одобрил Тохто-беки. — Но все это, я думаю, он понимает и сам.

 

— Да, понимает. Он сказал, что, когда с одной стороны тебя подстерегает рысь, а с другой рычит тигр, безопаснее стать лицом к тигру.

 

Рысь либо прыгнет, либо нет. Тогда я сказал ему: пока тигр рычит, готовясь к нападению, есть время отогнать рысь туда, где ее перехватит второй охотник. После этого разговора Мэгуджин Сэулту собрал своих нойонов. Они долго думали, потом сказали мне: «Мы согласны помочь вам».

 

— Они думали при тебе? — спросил Тохто-беки.

 

— Нет, без меня. Но я подарил баурчи Мэгуджин Сэулту нож с рукояткой из белой кости, и он мне рассказал, что нойоны долго спорили. Мэгуджин Сэулту с большим трудом склонил их к единодумию… Но, на мой худой ум, некрепкое это единодумие может кончиться в любое время.

 

Хаатай-Дармала, грузный человек, с красным, прошитым синими прожилками лицом, многозначительно покашлял.

 

— Татары будут с нами. — Поднял толстый палец с кривым ногтем. — Я это говорил всегда.

 

Чиледу только сейчас заметил, что Хаатай-Дармала по ноздри налил себе архи и держится прямо с большим трудом. Сыновья Тохто-беки — оба невысокие, плотные, узкоглазые и быстрые в движениях, как отец, — едва Хаатай-Дармала открыл рот, с веселым ожиданием уставились на него, младший, Хуту, прыснул в широкий рукав шелкового халата. Тохто-беки сердито посмотрел на сыновей, на Хаатай-Дармалу.

 

— Помолчите! — Спросил у Чиледу:

 

— Что еще?

 

— Все.

 

— Ты сделал много больше того, что я ожидал. Молодец! Но по твоему лицу вижу, что ты чем-то недоволен. Чем?

 

— Я всем доволен. — Чиледу подавил вздох.

 

Тайр-Усун наклонился к уху Тохто-беки, что-то сказал ему.

 

— Да, — сказал Тохто-беки, — он заслужил награду. Что бы ты хотел получить из моих рук? Быстрого скакуна? Седло? Юртовый войлок?

 

— У меня все есть.

 

— У него, верно, все есть, кроме жены. — Выпуклые глаза Тайр-Усуна весело блеснули. — Подари ему пленную девку. Ту, что все время орет.

 

— Веди ее сюда.

 

Тайр-Усун вскоре вернулся. Вслед за ним нукеры втолкнули в юрту девушку с растрепанными волосами и грязным, исцарапанным лицом. Халат на ней был рваный, в одну из дыр выглядывала округлая грудь с темной точкой соска. Взгляд мучных, одичалых глаз заметался по юрте, по лицам людей.

 

— Красавица! — Тайр-Усун откинул с ее лица волосы, потрепал по щеке.

 

Девушка вцепилась в его жилистую руку острыми ногтями. Он дернулся, вырвал руку и наотмашь ударил по лицу. Девушка завыла топко, пронзительно.

 

— Не нужна мне эта женщина!

 

— От милости не отказываются, за милость благодарят, — строго сказал Тайр-Усун. — К лицу ли воину бояться женщины? Табунного коня объезжают, молодую жену приучают.

 

Девушка не переставала выть. Тохто-беки заткнул пальцами уши.

 

— Веди ее в свою юрту.

 

Чиледу шагнул к ней, взял за руки. Девушка рванулась, захлебываясь от крика, больно пнула его по ноге. Сердясь на своего нойона, на эту обезумевшую девушку, Чиледу подхватил ее на руки, вынес из юрты. Толпа сгрудилась возле него, посыпались крепкие шуточки и веселые советы.

 

— Расступись! — крикнул он.

 

На руках принес ее в свою юрту, бросил на постель, погрозил кулаком.

 

— Покричи еще! Стукну разок — навсегда замолчишь!

 

Но она его, должно быть, и не слышала, каталась по постели, сотрясаясь всем телом от рыданий. Вечерние сумерки втекали в юрту через дымовое отверстие. Очага разжигать он не стал, съел кусок старого, с прозеленью, сыра, лег спать у двери (еще убежит — себе на беду). Но разве заснешь! Кричит и кричит, уж и обессилела, и охрипла, а замолчать не может. И Оэлун, наверно, так же выла от безысходного отчаяния, и не было кругом ни одного человека, который понял бы ее горе.

 

— Перестань, — попросил он ее. — Пожалуйста, перестань. Твой крик скрежещущим железом царапает душу. Ничего худого тебе не сделаю, слышишь?

 

Ты мне совсем не нужна. Хочешь — уходи. Только куда ты пойдешь? Некуда тебе идти.

 

Его негромкий голос, кажется, немного успокоил ее. Рыдания стали тише.