Пятница, 20 ноября 2020 13:49

"Читаем вместе". "Жестокий век", Исай Калашников, Глава тридцать девятая

Высоко над степью, раскинув широкие крылья, медленно плыл орел.

Он был стар, тело его потеряло былую упругость, глаза — зоркость, и добыча легко уходила от затупевших когтей. Орел обессилевал, в его отважное сердце входило тоскливое безразличие к самому себе. Но здесь, на тугих потоках воздуха, не тратя сил для полета, он забывал об усталости, чувствовал себя молодым, стремительным и могучим, способным, как и раньше, одним ударом клюва убить сайгачонка или барашка, потом унести его на далекие скалы и насытиться нежным, с горячей кровью мясом. И он поплыл над степными увалами, покрытыми засохшей травой, обшаривая взглядом ложбины и возвышенности. Его тень бежала по земле, вспугивая серых мышей, песочно-желтых сусликов и стайки мелких птиц.

 

Впереди увидел всадников. Они шагом ехали по степи, направляясь к юртам большого куреня. За юртами, у извилистой речки, паслись овцы и козы.

 

Он начал медленно снижаться.

 

Белый козленок, почесав лоб о крутой глинистый берег, стал пить воду.

 

Орел зашел так, чтобы тень не выдала его, и устремился вниз. Ветер засвистел в потрепанных перьях крыльев, земля, речка, козленок с низко опущенной головой быстро приближались. Он выставил вперед ноги с изогнутыми когтями, готовый вонзить их в белую спину. Козленок услышал свист ветра в крыльях, поднял голову, испуганно мекнул и побежал. Но что скорость его бега по сравнению с вольным падением! Орел настиг его, когти почти коснулись короткого вздрагивающего хвостика, торчком поднятого вверх, но в это мгновение козленок бросился в сторону и легким прыжком взлетел на обрывистый берег. Орел не смог круто вывернуть, ударился грудью о кромку берега, перевернулся через голову и растянулся на траве. Долго лежал, оглушенный, униженный, наконец встрепенулся, сел. На траве валялись перья. Овцы и козы, немного отбежав, безбоязненно смотрели на него круглыми глазами. С яростным клекотом он взмахнул крыльями, поднялся, но боль в груди была сильнее его ярости — полетел прочь. Летел низко, с трудом взмахивая крыльями. Снова прямо перед собой увидел всадников. Он знал, что на такой высоте опасно пролетать над ними, а взмыть в небо не мог, трусливо вильнуть в сторону не хотел. Заметив стрелу, отпрянул. Но ему только показалось, что отпрянул. С хрустом переломилось правое крыло, боль обожгла бок, и он опять устремился к земле, теперь уж не по своей воле.

 

— Зачем сгубил такую птицу, анда Тэмуджин?

 

Тэмуджин слез с коня, приподнял орла за крыло.

 

— Он свое отжил. Стрела лишь слегка ускорила его конец.

 

— И все равно стрелял зря. Орел — священная птица.

 

— Почему?

 

— Все небо — его нутуг-кочевье. Над ним никто не властен.

 

— Он хотел поживиться в моем стаде. Над стадом властен я, анда Джамуха. Без моего дозволения ни священная птица, ни хитрый зверь не получат ничего. — Он подал орла Боорчу. — Пусть из его крыльев сделают оперение для моих стрел.

 

Въехали в курень. У коновязи их встретил Джэлмэ.

 

— Тэмуджин, из улуса тайчиутов пришли еще шесть человек.

 

— Со скотом?

 

— Три лошади и пара быков с повозкой.

 

— И то хорошо.

 

— Четырех я отправил к овчарам. Пусть помогают делать хурут и катать войлок.

 

— Разумно. А еще двое?

 

— Это Тайчу-Кури и его жена. Я подумал, что ты захочешь поговорить с сыном Булган.

 

— Давай его сюда!

 

— Ну, я пошел, — сказал Джамуха.

 

— Подожди. Сейчас пойдем обедать к моей матери.

 

— У тебя много дел, анда Тэмуджин. Не буду мешать. — Джамуха отвел взгляд. — Пойду отдыхать.

 

За Джамухой потянулись его нукеры. Тэмуджин развел руками. Непонятный человек анда. То очень добрый, приветливый, веселый, то вдруг, как сейчас, повернется и уйдет, словно чем-то обиженный.

 

Их юрты стояли рядом. Еще в меркитских владениях, на пиру в честь великой победы над Тохто-беки, они с Джамухой решили больше не разлучаться, жить, как живут родные братья. И снова кровью подтвердили клятву, которую дали друг другу в детстве. Хан ушел в свои кочевья, а они поставили курени в этой местности, называемой Хорхонах-джубур. Место Тэмуджин выбрал с умыслом. Рядом кочевья тайчиутов. Теперь, когда в его руках треть огромной олджи, он может принять под свою руку всех, кто пожелает прийти.

 

И люди идут. Нет ни дня, чтобы кто-то не пришел. Больше всего бегут от Таргутай-Кирилтуха, но и от его родичей — Даритай-отчигина, Хучара, Алтана, Сача-беки — тоже побежали. Однако Джамуха почему-то не радуется этому. Молчит. Почему?

 

 

— Друг Боорчу, Джамуха, кажется, обиделся?

 

— Может быть, и обиделся.

 

— Но я ему не сказал ни единого неприятного слова!

 

— Ты не сказал… Но ты, стоя на ногах, готов разговаривать с беглым харачу, ты — высокородный нойон. И Джамуха должен стоять рядом с харачу, ожидая, когда позовешь его обедать.

 

— Это ты так можешь думать, Джамуха так думать не может!

 

— Я как раз ничего такого и не думаю. Я твой нукер. Джамуха владетель

 

племени.

 

— Может быть, ты и прав, Боорчу…

 

В его юрте никого не было. Братьев, кроме Тэмугэ-отчигина, он разослал по своим айлам и куреням приглядывать за пастухами, содержать в порядке так неожиданно доставшееся и такое огромное хозяйство. Для матери и младшего брата поставил отдельную юрту. Своя юрта была и у Борте.

 

— Садись, Боорчу. Примем Тайчу-Кури как большие нойоны.

 

Боорчу сел на стеганный узорами войлок — из шатра самого Тохто-беки, поджал под себя ноги, важно надулся.

 

— Тэмуджин, ты должен быть таким. — Засмеялся.

 

— Пусть таким будет Таргутай-Кирилтух.

 

Джэлмэ привел Тайчу-Кури. С той поры, как его видел Тэмуджин в последний раз, Тайчу-Кури мало изменился.