Вторник, 06 июля 2021 14:29

Читаем вместе". "Жестокий век. Гонители", Исай Калашников, Часть вторая, Глава первая

Сын вздрогнул, вскинул голову, борясь с робостью, прямо взглянул на него.

— Джучи, мать говорит, что пришла пора женить тебя.

Смущенно кашлянув, Джучи потупился.

— Как знаешь, отец. Для меня твоя воля — воля неба.

Он остался доволен ответом Джучи. Говорит от сердца. Всегда робея перед ним, Джучи, может быть, больше своих братьев любит его, хочет быть ему нужным, полезным. Так уж, видно, небо устроило человека — тянется к тому, что далеко от него. Перед Есуй он сам как Джучи… Сын Джучи или не сын, ему не дано знать. Так пусть же будет так, словно Борте и не спала в постели меркитского сотника. Хочешь владеть душами людей — учись не только все помнить, но и многое навсегда забывать.

Тэмуджин разговаривал, думал, но чувство досады, с каким он пришел сюда, не исчезало, оно жило в нем мутной накипью. И он уже начал догадываться, что корень тревоги и неубывающей досады не в Есуй, не в засоне караульном, не в вечной боли его — Джучи, а в гораздо большем. Он был недоволен собой. Высоко взлетела его слава, но она — огонь, бегущий по сухой траве. Гудит пламя, рвется к небу, летит по ветру, а наткнется на реку или сырую низину, опадет, угаснет, исчезнет, будут лишь чадить сухие кучи скотского дерьма. Велик его улус, но он — гора песка. Подымется буря — бугорка не останется.

Отпустив сыновей, он поднялся и сам.

— Борте, я скажу шаману, пусть спросит духов, где искать, невесту для Джучи.

— Надо взять девушку из моего, хунгиратского племени или олхонутского — племени твоей матери.

— Для тебя все просто, Борте. Слишком просто.

— Я хочу только лучшего для своих детей.

— И я, Борте… Потому не будем ссориться. Нет у меня и не будет женщин роднее тебя и моей матери.

Перед входом в его юрту уже скопились люди, уже ждали его выхода.

Снова надо сидеть и терпеливо разбираться в спорах, ссорах, мирить, наказывать, награждать. И сколько ни суди, ни ряди, дел не убавляется. Ему некогда оглядеться, спокойно подумать. Нет, так править улусом нельзя. Не копаться в склоках надо, а зорко поглядывать в сторону найманов, меркитов, да и Джамуха, хан всеобщий, снова накапливает силы, ластится к старому Ван-хану.

Прошел мимо толпы разного люда, в коротком приветствии вскинув руку.

В юрте уже собрались его ближние друзья и нойоны, братья. Приехал зачем-то из своего куреня и Даритай-отчигин. Лучились морщинки возле его прижмуренных глаз, в умильную улыбку растягивались губы, в почтительном поклоне согнулась спина. Тэмуджин прошел на свое место, сел на стопу мягких войлоков, обшитых цветным шелком. Умолкший было говор нойонов сразу же возобновился. Они будут шептаться и позднее, когда он станет разбирать жалобы и прошения. О чем говорят? Об удачной охоте на хуланов, о том, у кого скакун резвее, кто сколько кумыса может выпить за один присест.

Шутят, смеются. Бездельники!

— Вы для чего собрались здесь?

Его громкий, сердитый голос заставил замолчать нойонов. Они повернулись к нему, удивленные.

— Повелишь уйти? — спросил Боорчу, явно не понявший его гнева. — Мы пришли, как всегда…

— …чесать языки! — подхватил он. — Я буду сидеть разбираться, кто затеял драку, кто у кого украл овцу, почему от одного к другому убежали домашние рабы, а вы будете чесать языки и зубоскалить! С этого дня все будет по-другому. Друг Боорчу и ты, Джэлмэ, я когда-то повелел вам ведать всеми моими делами — я отменил свое повеление?

Боорчу обиженно мотнул головой.

— Твое повеление отменили подначальные тебе люди. Ты поставил своих товарищей ведать и табунами, и стадами, и кочевыми телегами… Кто чем ведает? Высокие нойоны не признают никого, только тебя.

— Ты прямодушен, друг Боорчу. Будь всегда таким. Но и будь настойчивым, неуступчивым, выполняя мою волю. Отныне ты, Боорчу, моя правая рука, ты, Джэлмэ, моя левая рука. Все остальные нойоны любого рода-племени подвластны вам. Я буду за все взыскивать с вас, вы — с нойонов, нойоны — с подначальных им людей. Джэлмэ, иди и вместо меня выслушай людей. Вы все поняли, нойоны?

Недружно, вразнобой они ответили, что все хорошо поняли. Но он в этом был не уверен. Их заботы хорошо известны. В дни битв и походов — нахватать как можно больше добычи, в дни мира — сохранить эту добычу в своих руках.

— Кто скажет, сколько в моем ханстве коней? Сколько воинов завтра могут сесть в седло?

— Несчетны твои табуны и неисчислимы силы! — выкрикнул Даритай-отчигин.

Откровенная лесть дяди покоробила Тэмуджина. Не удостоив его даже взглядом, возвышая голос, спросил снова:

— Сколько? Никто не знает. И я не знаю. Все эти годы я пытался установить, кто чем из вас владеет. Не получилось. Мешали войны и вы сами.

Какой же я хан, если не знаю, что у меня есть сегодня и что будет завтра?

Какой же я хан, если вы, поднявшие меня над собой, глухи к словам людей, правящим мою волю? Мой дядя хвастливо кричит: неисчислимы, несчетны…

Неисчислимы капли воды в текущей реке, несчетны песчинки на ее дне. А все, чем владеет человек, должно быть подсчитано. Пересчитайте скот, пастухов, воинов и правдиво доложите Боорчу и Джэлмэ. Позаботьтесь, чтобы у каждого воина было исправное оружие, и добрый конь, и запас пищи в седельных сумах. Кто будет плохо радеть, тот лишится своего владения, кто будет лгать и обманывать, тот лишится головы. Знайте, это мое слово свято и нерушимо.

Нойоны молчали. Теперь-то они все поняли. И все это им не по нраву.

Должно быть, думают, как изловчиться, чтобы дать ему как можно меньше, а получить побольше. Не выйдет. Он им приготовил хорошую приманку…

— Отныне, нойоны, все добытое в битвах будем делить на число воинов.

Никто самовольно не должен брать и костяной пуговицы. Вышел в поход с сотней воинов — на сто и получишь, вышел с двумя нукерами — получай на двоих.

В юрту вошел шаман Теб-тэнгри. Нойоны расступились перед ним. Он сел рядом с Тэмуджином. Этого высокого места ему никто никогда не отводил, как-то само собой получилось, что он занял его, без лишних слов закрепив за собой право быть в ханстве Тэмуджина не подвластным никому, даже самому хану. Приходил сюда, когда вздумается, уходил, когда хотел. В разговоры вмешивался редко, чаще всего сидел вроде бы отрешенный от всего земного, но Тэмуджин даже на малое время не мог забыть о его присутствии, чувствовал непонятную внутреннюю стесненность, невольно начинал примеряться: это будет