Вторник, 22 июня 2021 15:29

Читаем вместе". "Жестокий век. Гонители", Исай Калашников, Глава пятнадцатая

Ночная прохлада вернула его к жизни. В траве шуршал ветер. Недалеко пролаял корсак, хлопнула крыльями, крякнула утка… Он нащупал обломок копья, поднялся, побрел на ее крик. Прошел совсем немного и увидел речку.

 

 

 

 

На ряби волн прыгали звезды. Он ползком спустился с берега. Пил воду большими, жадными глотками. Потом растянулся на мокром песке и почти сразу же заснул.

 

 

 

Утром проснулся от озноба. Едва поднялся. Кружилась голова, дрожали руки и ноги. Нет, как видно, от смерти не уйдешь. Лучше бы уж умереть там, рядом с товарищами. Но, думая так, он выбрался на берег, пошел вниз по течению. Куда? Зачем? Этого он не знал. Обогнул тальниковые заросли, вышел на тропинку, пробитую вдоль берега скотиной, и остановился. На земле были видны свежие следы коней. Где кони, там люди. И он пошел по следу. Даже сил как будто прибавилось…

 

 

 

За увалом на узкой луговине увидел пять коней. Они пощипывали сочную траву возле берега. Но людей возле них не было. Видимо, кони отбились от табуна. Он снял пояс, направился к ним. Кони подняли головы, посмотрели на него и не спеша пошли прочь. Он плелся за ними, пока не выбился из сил.

 

 

 

Полежал, отдохнул, пошел снова. Понемногу лошади привыкли к нему, подпускали все ближе, но в руки не давались. Наконец старый, изъезженный мерин с глубокими ямками над глазницами, разбитыми, в трещинах, копытами как будто сжалился над ним, дал накинуть на шею пояс.

 

 

 

Тамча надрал из тальника лыка, сплел уздечку, взобрался на продавленную спину мерина. Уж теперь-то он не умрет. Он поедет следом за рыжим мангусом, вырвет из его окровавленных рук Есуй.

 

 

 

Вол, привязанный к колесу повозки, мотал круторогой головой, хлестал себя по бокам хвостом. Над ним с гудением кружились оводы. Тайчу-Кури веткой харганы почесал волу спину, посочувствовал:

 

 

 

— Худо тебе… Нам с сыном тоже худо. Жарко. Но ничего. Сейчас приедем домой, ты залезешь в воду, а мы в юрту. И все будет хорошо. Судуй, хватит!

 

 

 

Из кустов харганы с пучком палок вылез сын. Лицо распаренное, на маленьком носу блестят капельки пота. Хороший сын, красивый сын, весь как он сам. И как Каймиш. Взял из его рук палки, придирчиво осмотрел годятся.

 

 

 

— Запрягай вола, сынок.

 

 

 

Самому лень было шевелиться. Очень уж жарко. Сел на повозку, снял чаруки, расстегнул халат. Хотел прилечь, но увидел бредущую из степи лошадь. Всмотрелся. На лошади всадник. Но не сидит, лежит на гриве. Архи набрался, что ли?.. Пить в такую жарищу архи — тьфу. Другое дело кислый дуг, а еще лучше — кумыс. Холодная вода тоже ничего, но где в такую жарищу возьмешь холодной воды?..

 

 

 

— Судуй, подождем этого глупца. Свалится с коня, сломает шею.

 

 

 

Сын пошел навстречу всаднику, поймал лошадь за повод, тронул всадника, отскочил:

 

 

 

— Мертвый!

 

 

 

Тайчу-Кури, забыв надеть чаруки, побежал к нему. Они сняли всадника, положили на траву. Судуй приложился ухом к его груди, неуверенно сказал:

 

 

 

— Живой…

 

 

 

Тайчу-Кури послушал сам.

 

 

 

— Конечно, живой. Когда у человека стучит сердце, он не может быть мертвым.

 

 

 

Они нарезали травы, настлали в телегу, положили на нее раненого. Дома Тайчу-Кури ножницами для стрижки овец срезал волосы вокруг раны, промыл ее крутым раствором соли, приложил листьев и затянул повязку. Каймиш, разжав зубы, влила в рот раненого чашку кумыса. Желтое лицо его слегка порозовело.

 

 

 

— Смотри, Тайчу-Кури, оживает…

 

 

 

— Оживет. Молодой. Когда я был таким, как этот молодец, никакая рана меня с ног не валила.

 

 

 

— Столько лет с тобой живу, а впервые слышу, что ты был ранен! засмеялась Каймиш.

 

 

 

И Судуй тоже засмеялся. А Тайчу-Кури тяжело вздохнул. Каймиш всегда ему рот зажимает, слова лишнего сказать не даст. Как будто он хвастун.

 

 

 

Женским маленьким умом понять не может, что не ради хвастовства говорит он все это, а для того, чтобы сын мог у него учиться и мог им гордиться.

 

 

 

— Когда бьют палками, это хуже всякой раны, — с обидой возразил он жене.

 

 

 

— Тебя били палками? — удивился Судуй.

 

 

 

Сыну он никогда не рассказывал, как его наказывали. Что за доблесть терпеть удары по спине! Кто станет гордиться позорно битым отцом.

 

 

 

— Спроси у матери, она больше меня про меня знает.

 

 

 

— Ты бы позвал шамана, — сказала Каймиш. — Лечить надо человека.

 

 

 

— Сразу видно, что ты не умеешь думать, — отомстил жене Тайчу-Кури. Смотри, на этом человеке хорошая одежда. Он, наверное, большой нойон. Мы его спасем, нам почет и уважение. Когда я спас хана Тэмуджина…

 

 

 

— А если он умрет?

 

 

 

— От такой раны в такие годы не умирают. И я не хуже шамана знаю, какие травы надо прикладывать к ране.

 

 

 

— Смотри, Тайчу-Кури…

 

 

 

— А что же, конечно, я буду смотреть. Не впервые спасаю людей.

 

 

 

Дня три раненый не приходил в себя. Но ему стало заметно лучше.

 

 

 

Восстановилось дыхание, ровно стало биться сердце. Каймиш уже не приходилось разжимать ему зубы, чтобы напоить кумысом. Почувствовав на губах влагу, он открывал рот, тянулся к чашке руками.

 

 

 

— Я говорил: будет жить! — радовался Тайчу-Кури.

 

 

 

Очнувшись, раненый обвел взглядом юрту с развешанными всюду древками стрел. В его взгляде появилось недоумение, оно сменилось тревогой.

 

 

 

Тайчу-Кури присел рядом с его постелью.

 

 

— Не понимаешь, где ты? Не бойся, не на небе. Туда тебе рановато. Посмеялся своей шутке. — Эта женщина не добрый дух, а моя ворчливая Каймиш. Там лежит, почесывая бока, ленивый, как барсук, мой сын Судуй. Сам я из этих палок делаю стрелы. Вот подымешься, набью твой колчан. Доволен будешь. — Тайчу-Кури ожидал, что после этого раненый назовет свое имя и свое племя, но он молчал, и тревога не уходила из его взгляда. — Сразу видно, что ты не знаешь, кто такой Тайчу-Кури. Сам хан Тэмуджин носит в колчане мои стрелы,