Среда, 23 июня 2021 13:59

Читаем вместе". "Жестокий век. Гонители", Исай Калашников, Глава пятнадцатая

ничьих других он в руки брать не хочет.

 

Раненый закрыл глаза. Однако он не потерял сознание. Было заметно: прислушивается к каждому слову, к каждому звуку, изредка чуть-чуть приподнимает ресницы, незаметно смотрит. Что-то неладное с человеком.

 

Может, помутился его разум? Или чужой, враг? Но откуда ему взяться тут, возле куреня самого хана? Беглец? Куда убежишь на его дохлой лошадке, с его раной?..

 

Мало-помалу раненый как будто успокоился. Но выпытать у него ничего не удалось. На все вопросы Тайчу-Кури он отвечал коротко и чаще всего уклончиво.

 

— Ты откуда ехал?

 

— Издалека.

 

— Смотрю я на тебя, думаю: нойон или нет?

 

— Был…

 

— Почему — был? Кто же ты сейчас?

 

— Сам видишь.

 

Но даже из этого Тайчу-Кури кое-что понял. Теперь пришел черед беспокоиться ему. Он все настойчивее приставал к раненому с расспросами.

 

Каймиш неодобрительно качала головой, наконец наедине сказала:

 

— Не лезь к человеку. Видишь же, ему и без нас тошно.

 

— А если он из татарского племени? А?

 

— Зачем нам знать, из какого он племени? Он больной и несчастный.

 

— Татары — наши враги, — напомнил он.

 

— Что они сделали худого нам с тобой? Побывать бы тебе в чужих руках — тьфу-тьфу, пусть не слышат моих слов злые духи! — ты бы стал говорить иначе.

 

— А что я сказал, Каймиш? Уж не думаешь ли ты, что я выдам слабого, больного человека?

— Ты его сам убьешь своими разговорами!

 

— С ним говорить нельзя, сыну ничего стоящего сказать нельзя. С кем же мне говорить, Каймиш?

 

— Со мной, Тайчу-Кури. Что хочешь говори, о чем хочешь спрашивай. Она засмеялась, толкнула его кулаком в живот.

 

— Побью когда-нибудь тебя! Вот увидишь, — пообещал он.

 

Тамча быстро поправлялся. Рана затянулась и почти не беспокоила. Но зато сильнее становилась душевная боль. Вечерами он выходил из юрты, сидел, обхватив руками колени, до ряби в глазах смотрел на огни куреня.

 

Где-то в одной из юрт была его Есуй. Верно ли, что рыжий мангус взял ее в жены? Может быть, отец Есуген и Есуй сказал тогда неправду? Но если даже так, Есуй попала к другому… О небо, почему дожил до этого дня! К чему жизнь, если погибло племя, если с ним никогда не будет Есуй…

 

Мучаясь от неизвестности, он начал осторожно расспрашивать Тайчу-Кури о судьбе соплеменников, не изрубленных на месте свирепыми воинами хана Тэмуджина. Словоохотливый Тайчу-Кури ничего не утаивал. Взрослых мужчин почти не осталось, но детям, подросткам, молодым женщинам сохранили жизнь.

 

Сначала-то хотели оставить одних младенцев. Но, взяв в жены двух татарок, красавиц, какие редко бывают на земле, великодушный хан Тэмуджин смягчил гнев своего сердца, не стал наказывать нойонов, без усердия исполнявших его повеление, гласившее: на земле не должно остаться ни одного взрослого татарина.

 

— А как зовут жен хана?

 

— Они сестры. Старшая Есуй, младшая Есуген. Хан с ними не расстается, любит и жалует их.

 

Сердце подскочило к горлу, перехватило дыхание. Тамча, не дослушав, вышел из юрты, подтянул пояс и направился к ставке хана. День только что начался, но перед огромной ханской юртой толпилось немало разного люда. Он затесался в толпу, стал прислушиваться к разговорам. Подданные ждали ежедневного выхода повелителя к народу. Тамча отошел в сторону, к ряду одиноких белых юрт. Тут, видно, жили близкие родичи и жены хана… Стражи перед ними не было, людей тоже, лишь несколько мальчиков сидели на траве, строгали тальниковые прутья. Тамча приблизился к ним. Младший из мальчиков, лобастый коротышка, глянул на него недовольно, спросил:

 

— Ты кто?

 

— Разве не видишь — воин.

 

— Воин, а без оружия. Ты харачу?

 

— С каких это пор дети задают вопросы взрослым?

 

Мальчик озадаченно поковырял в носу.

 

— Свистульки умеешь делать?

 

— Умею. Но тебе свистульку сделает твой отец. Скажи лучше, кто живет в этой юрте, в крайней?

 

— Не скажу, раз не хочешь делать! — рассердился мальчик. — Мне всегда делают все, что прошу.

 

— Ты, видно, большой человек! — усмехнулся Тамча.

 

— Я Тулуй! А мой отец свистулек не делает. Вот. Мой отец хан. Он тебя заставит…

 

— Хан?! Ты сын Тэмуджина? А это твои братья?

 

— Это мои нукеры, — важно сказал Тулуй.

 

— А где живут твои матери?

 

— Ты не хочешь делать свистульку, и я тебе ничего не скажу. Уходи, не мешай нам играть! А то мои нукеры свяжут тебя.

 

Опасаясь, что маленький гордец подымет шум, Тамча вернулся в толпу.

 

Перед входом в юрту слуги разостлали большой войлок. Хан Тэмуджин вышел из юрты, остановился, ссутулив плечи, обвел взглядом толпу. Под взглядом хана люди снимали шапки, припадали лбами к земле. Склонился и Тамча. Когда поднялся, хан уже сидел, подвернув под себя ноги в чаруках на толстой мягкой подошве, крупные руки лежали на коленях, туго обтянутых полами халата. Невысокая, широколицая и скуластая женщина села рядом. Следом за ней из юрты вышли Есуй и Есуген. Хан повернулся к ним. В рыжей бороде блеснули зубы — милостиво улыбался. За сестрами из юрты повалили нойоны, степенно рассаживались всяк на свое место. Сели и сестры. Тамча, забыв об опасности, раздвигал людей локтями, наступая на ноги, пробирался вперед.

 

На него шикали, зло толкали в спину. Остановился за первым рядом людей. От Есуй его теперь отделяло расстояние в два-три копья. «Есуй, я здесь! Я здесь! Здесь!» — кричала его душа, и он до боли сжал челюсти, чтобы этот крик не сорвался с языка.

 

Словно услышав его, она приподняла голову, пустыми глазами посмотрела перед собой. Он приподнялся на носках, чтобы Есуй его увидела. И она увидела. Глаза расширились, вся невольно подалась вперед. "Есуй, я здесь!

 

— ликовал он. — Я вижу тебя! Я не дам тебя в обиду!"

 

На ее черных ресницах набухли слезы, скатились по щекам, оставив две поблескивающих дорожки. Казалось, душа ее криком кричит о спасении. Есуген заметила, что с сестрой творится неладное, быстрым взглядом, обежала толпу, увидела его, вздрогнула.

 

Хан Тэмуджин слушал какого-то толстого нойона, благосклонно улыбаясь ему, но, покосившись на сестер, мгновенно потемнел лицом, двинул рукой, заставляя нойона замолчать. Глаза под короткими-